Оригинальный текст опубликован на сайте «Хроника Туркменистана», 27 мая 2026. Материал доступен по .
Туркменистан десятилетиями остается одним из самых непрозрачных режимов мира — страной, где газовые доходы во многом подменяют политику, а контроль над гражданами выстроен по логике, унаследованной еще от советского тоталитарного опыта. При этом система все заметнее сталкивается с собственными противоречиями: население сокращается, диаспора растет, а режим усиливает давление — в том числе на тех, кто уже находится за рубежом. Что стоит за этой моделью, как она устроена изнутри и насколько она устойчива — обсудили это с Темуром Умаровым, исследователем Берлинского центра Карнеги, специализирующимся на политике Центральной Азии.
Газ — главный источник благосостояния Туркменистана и основа стабильности режима. Как такое устройство экономики влияет на политическое устройство общества?
Если смотреть через классические теории политических режимов, Туркменистан можно отнести к петрократиям и рентным государствам. Основной источник доходов в таких странах — экспорт природного газа или нефти, тогда как внутренние источники — налоги, промышленность, сельское хозяйство — играют второстепенную роль.
В таких условиях население нередко воспринимается властями скорее как нагрузка: чем больше людей, тем выше социальные обязательства государства. При этом любой режим все равно вынужден обеспечивать базовый минимум, чтобы люди не оказывались за чертой выживания. Но предоставление слишком широких экономических возможностей также невыгодно — это может привести к формированию среднего класса с собственными интересами и политическим голосом. Поэтому власть, как правило, выстраивает баланс между минимальным уровнем обеспечения и ограничением автономии общества.
Получается, Туркменистан — классическая петрократия, где доходы от газа важнее человеческого капитала и политической модернизации?
Да, но с важной оговоркой: в реальности такая модель почти никогда не существует в чистом виде. Государства устроены сложнее — в них сочетаются разные элементы и формируются гибридные режимы.
Туркменистан тоже нельзя назвать классической авторитарной петрократией из учебника по политологии. Помимо рентной экономики, там заметны элементы жесткого политического контроля, которые в ряде аспектов сближают систему с тоталитарными практиками. Разница принципиальная: авторитарные режимы, как правило, стремятся к политической пассивности общества и минимальному участию граждан. Тоталитарные, напротив, требуют участия и активно его навязывают.
В этом смысле советский опыт — один из очевидных примеров, и Туркменистан, особенно во времена Туркменбаши, во многом наследует эти черты: участие граждан в общественной жизни было не просто ожидаемым, а фактически обязательным. Некоторые элементы этого подхода, пусть и в более мягкой форме, сохраняются до сих пор.
В чем конкретно это проявляется сегодня?
Прежде всего — в системе образования, которая остается глубоко идеологизированной и с раннего возраста формирует культ семьи Бердымухамедовых. Культ личности — еще один устойчивый элемент системы.
Отдельно стоит упомянуть практики обязательного участия граждан в деятельности, не связанной с их профессией или рыночной экономикой. Это напоминает то, что существовало в Узбекистане при первом президенте Исламе Каримове: отправку бюджетников на сбор хлопка, субботники и другие формы принудительного участия вне основной работы. Все это показывает, что государство рассматривает население скорее как ресурс, чем как самостоятельного политического субъекта.
Между тем численность населения Туркменистана, по разным оценкам, в последние десятилетия снижается — официальные данные либо отсутствуют, либо им нельзя доверять. Реальные цифры могут быть значительно ниже официальных: по некоторым оценкам, около четырех миллионов человек. Значительная часть населения уехала, особенно те, кто не задействован в ключевых экономических секторах. Это постепенно становится вызовом для устойчивости режима: государству необходимо определенное количество людей внутри страны — и для функционирования экономики, и для поддержания управляемости системы.
Но здесь возникает противоречие. Если люди годами пытаются вырваться из страны, может ли режим рассчитывать на их лояльность?
Противоречия здесь нет — речь идет о двух разных логиках, которые существуют параллельно.
Первая — демографическая. Государству важно, чтобы внутри страны оставалось достаточно людей, и периодическое ужесточение контроля над передвижением можно рассматривать как попытку удержать этот баланс.
Вторая — политическая. Глобализация и доступ к социальным сетям, даже при жестких ограничениях, изменили ситуацию: политическая активность диаспоры стала заметнее, и это влияет на восприятие рисков со стороны власти. Отсюда — попытки взаимодействия со странами, где находятся активисты, прежде всего с Турцией, включая случаи экстрадиции.
Отдельный инструмент давления — родственники, оставшиеся внутри страны. Семья превращается в рычаг воздействия на уехавших: сигнал о том, что дистанция не гарантирует безопасности. Ту же роль играют и консульские процедуры: необходимость возвращаться для продления паспорта без гарантий, что удастся снова беспрепятственно выехать. В результате формируется не столько политика возврата, сколько система контроля мобильности и рисков.
Но насколько реальны угрозы, которых опасается режим? Или это во многом паранойя?
Это важный вопрос, и ответ на него не такой однозначный. Люди, находящиеся у власти десятилетиями — особенно стареющие авторитарные лидеры — нередко начинают видеть угрозы там, где раньше их не замечали. Они действуют в логике постоянной опасности: сегодня ты у власти, а завтра можешь ее потерять.
Внутри страны организованной оппозиции практически не осталось, и внимание властей постепенно смещается за рубеж — к тем, кого считают потенциальной угрозой в эмиграции. Реальна ли эта угроза объективно — вопрос вторичный. Важно то, что режим действует так, будто она реальна. А это уже напрямую определяет его политику и отношение к гражданам — и внутри страны, и за ее пределами.
Подготовила Галия Ибрагимова